начало Создатель Флэши "Записки Флэшмена" Портрет "героя" "Флэшипедия" Флэшмен-клаб

"Записки Флэшмена"
 

Отрывок из романа "Флэш без козырей"

За обедом было около дюжины гостей, и я даже не заметил его поначалу. Пока леди не вышли из комнаты, аЧартерфилд, наш хозяин, попросил меня развлечь джентльменов рассказом о своих приключениях на Невольничьем берегу.

Подробнее на странице >>>>

 

 

Историческая подоплека описанных событий

В третьем томе эпопеи автор не делает своего героя непосредственным участником каких-то судьбоносных событий, но это не значит, что книга лишена исторического фона...

Читать далее >>


          

"Флэш без козырей(Flash for Freedom!)

Отрывок из романа  

За обедом было около дюжины гостей, и я даже не заметил его поначалу. Пока леди не вышли из комнаты, аЧартерфилд, наш хозяин, попросил меня развлечь джентльменов рассказом о своих приключениях на Невольничьем берегу. Судя по всему, этот человек больше других заинтересовался моей историей. Он был необычайно высок, с наредкость уродливым лицом, глубоко сидящими темными глазами, подбородком, похожим на крышку гроба, и черной прядью волос, словно корова языком лизнула, прилипшей ко лбу.
Говорил с намеренной медлительностью американского провинциала - в столице он был новичком; фактически, он был очень молодым конгрессменом, приглашенным на обед в последний момент, так как в это самое время занимался подготовкой билля против работорговцев и ему было интересно встретиться со мной. Вам, наверное, знакомо его
имя - мистер Линкольн.
Позвольте мне сразу заметить, что, несмотря на все неприятности, которые он причинил мне в разное время, и небольшие отличия, наблюдаемые между нашими характерами, я полюбил Эйба Линкольна с той минуты, как только его увидел. Он сидел, откинувшись на стуле, с легкой улыбкой, таящейся в уголках глаз, и слегка похрустывал пальцами. Даже не могу сказать, чем он мне так понравился; полагаю, что в своем роде он был столь же отъявленным мошенником, как и я, вот только интересы у него были другие, а таланты - неизмеримо большие. Я не считаю его хорошим человеком, но, поскольку об этом судит история, полагаю, что он сделал много хорошего. Но не это питало мое восхищение, как и не то, что он обладал своеобразным
сардоническим юмором, столь похожим на мой собственный. Думаю, что я проникся к нему симпатией потому, что, бог весть по какой причине, он и сам симпатизировал мне. А ведь лишь немногие люди, узнавшие меня столь же хорошо, смогли решиться на это.
Помню только несколько его замечаний, брошенных за столом. Один раз, когда я описывал нашу битву с амазонками, кто-то из нашей компании воскликнул:
- Вы считаете, что женщины могут сражаться, пытать и убивать, защищая своих мужчин? Наверное, нет другой страны на свете, где такое возможно.
А Линкольн очень язвительно поинтересовался у него:
- Вам, видимо, нечасто приходилось посещать политические чайные вечера здесь, в Вашингтоне, сэр?
Все рассмеялись, а тот парень ответил, что даже в высшем вашингтонском обществе ему не приходилось видеть чего-либо достойного сравнения с моими описаниями.
- Наберитесь терпения, сэр, - заметил Линкольн, - в конце концов мы пока молодая страна. Без сомнения, со временем мы еще достигнем уровня цивилизации, сравнимого даже с дагомейской.
Я заговорил о Спринге, и Чартерфилд был неприятно удивлен, что человек с такими достоинствами смог превратиться в такого негодяя.
- Да ладно, - обронил Линкольн, - почему бы и нет? Некоторые из самых больших мерзавцев в истории в свое время получили прекрасное образование. Без него они вполне могли бы остаться честными гражданами. Несколько лет, проведенных в колледже, не превратят дурного человека в ангела - они лишь отлакируют его пороки.
- O, - cказал Чартерфилд, - это может быть правдой, но вы все же должны согласиться, что добродетель чаще ходит рука об руку с образованностью, чем с невежеством. Вы хорошо знаете, что преступные элементы в большинстве своем состоят из тех, кто был лишен благ образования.
- И поскольку они невежественны, то дают себя поймать, - улыбнулся Линкольн, - а ученый плут всегда уйдет незамеченным.
- Как, вы приравниваете учение ко злу? - воскликнул кто-то. - Какого же мнения вы должны быть о наших ведущих блюстителях правосудия и политиках? Неужели и они не добродетельны?
- О, вполне добродетельны, - согласился Линкольн, - другое дело, кем бы они были, если бы получили хорошее образование.
Когда я закончил свой рассказ и выслушал немало поздравлений и выражений восторженного изумления, именно Линкольн отметил, что мне, наверное, трудно было так долго играть свою роль среди работорговцев. Не счел ли я это слишком большим бременем? Я ответил, что да, но, к счастью, я хороший актер.
- Да, вы должны им быть, - заметил он, - а ведь я говорю как политик, который знает, как это трудно - обманывать людей.
- Ну, - сказал я, - мой собственный опыт в этом вопросе подсказывает, что можно постоянно обманывать нескольких людей, или всех - лишь некоторое время, но я полагаю, что очень трудно обманывать всех и всегда.
- Это так, - кивнул он, и широкая улыбка озарила его некрасивое лицо, - да, мистер Комбер, это действительно так.
Из этой застольной беседы я также вынес убеждение, что взгляды мистера Линкольна на рабов и работорговлю, которые могут показаться странными сегодня, в двадцатом веке, несколько отличались от общепринятых. Припоминаю, что как-то он назвал негров «самым досадным недоразумением этого континента, не исключая даже демократов».
- Да полно, - заметил кто-то, - они же в этом не виноваты.
- Если я вдруг заболею ветряной оспой, - возразил Линкольн, - то также буду в этом не виноват, однако,уверяю вас, подхватив эту заразу, я все же стану досадной обузой для моей семьи - несмотря на то, что мои близкие будут любить меня по-прежнему.
- Ну, это уже лучше, - засмеялись остальные, - вы можете считать негров недоразумением и утверждать, что любите их, - это удовлетворит даже самого упрямого аболициониста.
- Думаю, что да, - согласился Линкольн, - как множество других политических утверждений, это будет неправдой. Я с переменным успехом пытаюсь полюбить всех моих бедных соотечественников - и негров в том числе. Но правда состоит в том, что я люблю или ненавижу их не более и не менее, чем другие живые существа. Вот ваш заклятый аболиционист - он видит рабство и чувствует, что должен любить его жертвы, а потому и утверждает, что они обладают качествами, заслуживающими столь необычной любви. На самом деле этих качеств в них не более, чем и во всех остальных людях. Ваши ярые борцы с рабством путают сочувствие с любовью, что приводит их к некоему восхвалению негров, а это при ближайшем рассмотрении ничем не оправдано.
- Несомненно, жертва несчастья, столь горестного, как рабство, заслуживает особого внимания.
- Конечно, - сказал Линкольн, - особого внимания,особого сочувствия - всего того же, что получаю и я, заболев ветряной оспой. Но то, что я болен, не делает меня более достойным или ценным человеком, каковыми некоторые считают жертв рабовладельцев. Говорю вам, сэр, если послушать кое-кого из наших друзей, то можно поверить, что все плантации и лагеря рабов от Флориды до Миссисипи населены сплошь апостолами Господа нашего. Здравый смысл говорит мне, что это - ложь; раб, будучи Божьим созданием и обладая человеческой душой, ничем не лучше любого из нас. Но если я скажу что-либо подобное Кассиусу Клею, он бросится доказывать мне ошибочность моей точки зрения с помощью ножа.
- Вы слишком долго работали над вашим биллем против рабства, - рассмеялся Чартерфилд, - и сгущаете краски.
- Ну да, сэр, по всей видимости, это так, - ответил Линкольн, - я хотел бы получать по десять долларов всякий раз, когда я выигрываю дело в суде, ни минуты не сомневаясь в честности и правоте моего клиента, и всеми силами приближая принятие нужного ему вердикта, а к завершению процесса еще и не чувствовать усталости от этого достойного клиента. Я не хотел бы выносить все это за пределы сей комнаты, джентльмены, но поверьте, бывают минуты, когда,прости меня, Господи, я чувствую себя немного усталым от всех этих негров.
- Вас мучает совесть, - заметил кто-то.
- Черт возьми, людей, которые считают, что меня мучает совесть, хватает с избытком, - проворчал Линкольн, - они думают, что я не могу договориться с собственной совестью, вот и пытаются встревать между мной и ней. Однажды я уже был достаточно глуп, чтобы рассказать одному джентльмену и еще одному очень и очень достойному человеку то, что говорю вам сегодня: негры, которые привлекают наше особое внимание и которым мы оказываем наше особое сочувствие, тем не менее являются досаднейшим недоразумением. Я говорил и говорю, что они - клин, который будет раскалывать наше общество долгие годы, и что они могут привести к возникновению катастрофы национальных масштабов, причем сами по себе не будут в этом виноваты. Полагаю, я закончил тогда пожеланием, чтобы все негры отправились обратно в Африку. Мой собеседник был шокирован. «Странные речи, - сказал он, - для главного вдохновителя билля против рабства». - «Я создаю законопроект по очистке сточных канав, - ответил я, - они тоже - досадное недоразумение». Бездумная ремарка и, без сомнения, сомнительная аналогия - и мне пришлось расплачиваться за это.
«Боже праведный, - воскликнул мой собеседник, - вы же не хотите на самом деле сравнить человеческие души с нечистотами?!» - «Не все», - ответил я, но не стал продолжать, поскольку он бросился вон в гневе, поняв меня абсолютно превратно.
- В этом его трудно упрекнуть, - улыбаясь, заметил кто-то.
- Нет, - покачал головой Линкольн, - это был человек принципов и чести. Единственной его ошибкой была неспособность понять, что и я обладаю обоими этими качествами, но, в отличие от него, не приобрел их в готовом виде в университете Цинциннати и к тому же не позволяю притупить мое ощущение реальности. А эта реальность состоит в том, что вопрос рабства слишком серьезен, и я боюсь, что эмоции при его решении победят здравый смысл. Пока же я молю Господа, чтобы я ошибался, и продолжаю бороться с рабством своим собственным способом, который представляется мне ничуть не менее ценным для общества, чем полемическая журналистика или так называемая «Подземка».
После этого разговор переключился на золотую лихорадку в Калифорнии, о которой я впервые услышал еще в Роатане и которая охватила всех. Первые слухи говорили о необычайных богатствах, которые можно было получить; затем начали шептаться, что первые сообщения были в значительной мере преувеличены, а теперь уже утверждали, что вначале сообщения были абсолютно правдивыми,а последующий шумок разочарования - насквозь фальшивым. Тысячи людей все же продолжали двигаться на запад, отваживаясь плыть по морю вокруг мыса Горн или стойко перенося голод, капризы погоды и угрозу нападения дикарей-индейцев в путешествии по суше. Большинство из присутствовавших на этом обеде согласились, что в реках Тихоокеанского побережья, очевидно, может быть какое-то количество золота, однако сомневались, чтобы многим из энтузиастов, бросившихся на его поиски, удастся найти столько, сколько им хотелось бы.
- Ты - циник, Авраам, - сказал один из присутствующих. - Что мудрецы из Теннесси скажут о Новом Эльдорадо?
Когда смех стих, Линкольн покачал головой:
- Если в Теннесси действительно есть мудрецы, то они не скажут ничего. Но вот что они сделают - если, конечно, они настоящие мудрецы, - так это скупят все гвозди, все заклепки, все топорища и лопаты, которые только смогут найти, сложат их в фургоны вместе с бочками со всем спиртным, которое туда влезет, перевезут все это в Индепенденс или в Канзас, а там перепродадут все это удачливым эмигрантам - в десять раз дороже. Вот что значит по-настоящему заработать золота на золотой лихорадке.
- А вы, разумеется, составите им компанию? - воскликнул почтенный сенатор. - Почему бы не сколотить состояние на лопатах и топорищах?
- Я отвечу вам, сэр, - заговорил Линкольн, и все прислушались, едва сдерживая улыбку, - я как раз сделал заказ на топорища - по центу за тысячу штук. Но к тому же я еще и политик, и еще немного адвокат. Торговля деревяшками - не мой стиль; мой товар на рынке - слово изреченное. Поверьте, слова оптом обходятся гораздо дешевле топорищ, но если вы правильно разместите их на рынке, то сможете заработать гораздо больше, чем тысячу процентов прибыли. Если сомневаетесь, спросите президента Полка.
Все дружно загоготали в ответ, а затем все мы встали, чтобы присоединиться к леди и принять участие в незамысловатом развлечении, которое, как я вскоре понял, мало чем отличается от нашего английского варьете. Здесь было пение и чтение поэзии сэра Вальтера Скотта, во время которого Линкольн очень любезно отвел меня в сторонку, к нише окна, и начал задавать разные вопросы о моем африканском путешествии. Он очень внимательно выслушивал мои ответы, а затем неожиданно сказал:
- Вот что я у вас хотел узнать - вы можете просветить меня. Эта фраза попалась мне когда-то давно в одном из английских романов. Вы - флотский офицер, так объясните мне, что это значит: верповать судно? 2
На мгновение все внутри у меня похолодело, но думаю, я не подал и вида. Именно этого я и боялся: вопрос на морскую тему, на который я, предполагаемый лейтенант флота, должен был отвечать запросто.
- Ну-у, - протянул я, - давайте посмотрим… верповать… По правде говоря, мистер Линкольн, это трудно объяснить в двух словах сухопутному человеку, понимаете? Это, видите ли, предполагает... довольно сложные маневры...
- Конечно, - кивнул он, - полагаю, что так. Но в общих чертах - хотя бы на пальцах. Что это значит?
Я рассмеялся с приятным облегчением:
- Если мы будем на судне, я, конечно же, с легкостью покажу вам. Или, например, на модели корабля...
Он все кивал, улыбаясь мне:
- Конечно-конечно. Никаких проблем. Я просто интересуюсь морем, мистер Комбер, и задаю этот вопрос каждому моряку, который имеет несчастье пришвартоваться ко мне, как вы это называете. - Он рассмеялся. - А вот еще одна штука, я как раз вспомнил. Простите мое любопытство, но что такое длинный сплесень?
Я понял, что он прощупывает меня, несмотря на ласковое, почти сонное выражение своих темных глаз. Его по-деревенски простодушный вид ничуть не обманул меня.
Я решил ответить ему тем же, хотя мое сердце забилось в тревоге.
- Это применяется для соединения снастей - брасов, мистер Линкольн, - спокойно ответил я, - и любой, кто интересуется морским делом, мог давным-давно найти этот термин в морском альманахе.
Он издал короткий смешок:
- Простите. Конечно же, это было не праздное любопытство, я просто проверял одну свою маленькую теорию.
- Что это за теория, сэр? - спросил я и мои колени за дрожали.
- O, всего лишь о том, что вы, мистер Комбер, если это действительно ваше имя, не такой уж морской офицер, каким хотите казаться. Но не беспокойтесь, меня это совсем не касается. Это все мое проклятое юридическое образование - оно превратило меня из достаточно безобидного малого в назойливого приставалу. Очевидно, я слишком много времени провел в зале суда, ища правду и слишком редко находя ее. Может быть, я и чересчур подозрителен, мистер Комбер, но признайте, что меня мог не на шутку заинтересовать английский военный моряк, который не посыпает еду щедрой порцией соли, не постукивает - хотя бы инстинктивно - ломтиком хлеба по столу, прежде чем откусить кусочек1, и который не колеблясь подскакивает, как чертик из табакерки, когда пьют за здоровье Ее Величества. Даже секундное промедление при этом показалось бы естественным для джентльмена, который привык пить этот тост сидя. - Он ухмыльнулся, склонив голову. - Но все это слишком тривиально и само по себе ничего не значит - до тех пор, пока плохо воспитанный назойливый приставала вроде меня вдруг обнаруживает вдобавок, что этот самый военный моряк не знает, что такое верпование или длинный сплесень. Но и после этого я все еще могу ошибаться, как со мной часто бывает.
- Сэр, - воскликнул я, стараясь, чтобы мой голос звучал угрожающе, в то время как мои ноги уже готовы были в ужасе сорваться с места, - я не понимаю вас. Я - британский офицер и, надеюсь, джентльмен...
- O, я в этом и не сомневаюсь, - махнул рукой Линкольн, - но даже это не является решающим доказательством, что вы не мошенник. Видите ли, мистер Комбер, я в этом не уверен. Я только подозреваю, что вы - обманщик, но, клянусь жизнью, не могу этого доказать. - Он почесал ухо и улыбнулся на манер горгульи. - В любом случае это - не мое дело. Полагаю, дело в том, что я и сам немного жулик, а потому ощущаю по отношению к другим обманщикам что-то вроде сочувствия. Как бы там ни было, я не настолько глуп, чтобы рассказывать о своих смехотворных наблюдениях и подозрениях кому-либо еще. Просто мне показалось, что вам любопытно было узнать про соль, хлеб и все остальное, - кивнул мне этот удивительный парень, - ну что, пойдемте слушать «Последнего менестреля»?
К этому моменту я уже поймал себя на том, что всерьез размышляю: бежать ли мне через дверь или просто выпрыгнуть в окно, и была минута, когда второй путь казался мне гораздо предпочтительнее, но затем я несколько успокоился. Молодым людям нелишне будет запомнить, что весь секрет благородного искусства выживания одиночки состоит в том, чтобы точно знать, когда именно стоит бросаться наутек. Я размышлял над этим в тот самый момент, когда Линкольн глядел на меня со своей сардонической усмешкой, и решил, что лучше сидеть тихо, чем суетиться. Он понял, что я - самозванец, но не смог бы этого доказать и по каким-то непонятным личным причинам решил свести все к шутке. Так что я одарил его своей самой вежливой улыбкой и произнес:
- Признаюсь, сэр, что я и понятия не имею, про что это вы говорите. В любом случае, нам стоит присоединиться к остальному обществу.

 

© Издательство "Вече"

Гостевая книга сайтаЭлектронная почта | Полезные ссылки