начало Создатель Флэши "Записки Флэшмена" Портрет "героя" "Флэшипедия" Флэшмен-клаб

"Записки Флэшмена"
 

Отрывок из романа "Флэш по-королевски"

Будь я хоть наполовину тем героем, за которого меня все держали, или хотя бы сносным солдатом, Ли выиграл бы битву при Геттисберге, и скорее всего захватил Вашингтон. Это совсем другая история, которую я поведаю в свое время, если старость и бренди не успеют меня прикончить раньше, но упоминаю про этот факт исключительно для того, чтобы показать, как ничтожные мелочи определяют ход великих событий.

 

Подробнее на странице >>>>

 

Историческая подоплека описанных событий

Центральным фоном второй книги о Флэшмене становится эпоха революций 1848-1849 гг. в Европе, а главной "приглашенной звездой" книги - будущий канцлер Германии Отто фон Бисмарк

Читать далее >>

 

Литературная подоплека романа

Если в первой книге серии литературным трудом, от которого, словно от трамплина, оттолкнулся Фрейзер, стала книга Т. Хьюза "Школьные годы Тома Брауна", то "Флэш по-королевски" построен на перекличке с очень популярным романом Э. Хоупа "Узник Зенды"

Читать далее >>

 

 

Вернуться к списку книг >>


          

"Флэш по-королевски(Royal Flash)

Отрывок из романа  

Будь я хоть наполовину тем героем, за которого меня все держали, или хотя бы сносным солдатом, Ли выиграл бы битву при Геттисберге, и скорее всего захватил Вашингтон. Это совсем другая история, которую я поведаю в свое время, если старость и бренди не успеют меня прикончить раньше, но упоминаю про этот факт исключительно для того, чтобы показать, как ничтожные мелочи определяют ход великих событий.
Ученые мужи, конечно, с этим не согласятся. «Политика, - скажут они, - и хитроумные схемы государственных деятелей - вот что решает судьбы наций; мнения интеллектуалов, сочинения философов - они управляют человечеством». Ну, возможно они вносят некий вклад, но по моему опыту, ход истории часто зависит от того, что кто-то маялся животом или не выспался. Иногда это может быть напившийся в стельку моряк, или вильнувшая задом аристократическая шлюха.
И потому заявляя, что мое хамское обращение с одним иностранным подданным изменило ход европейской истории, я недалек от истины. Если бы хоть на миг я мог представить, каким важным станет этот человек, я был бы вежлив с ним как паинька - да-да, я - «здрасьте-пожалуйста, чего изволите, сэр», и так далее. Но будучи молодым и глупым, я принял его за одного из тех, кому мне позволено хамить безнаказанно, как то: слугам, проституткам, старьевщикам и иностранцам - и потому дал волю своему поганому языку. В конечном итоге это едва не стоило мне головы, уж не говоря о перекраивании карты мира.
Случилось это в сорок втором году, когда я едва вышел из юношеского возраста, но был уже знаменит. Я сыграл выдающуюся роль в фиаско, известном как Первая Афганская война, за что оказался увенчан лаврами героя, награжден королевой и сделался кумиром всего Лондона. О том, что всю кампанию я провел в состоянии самого постыдного ужаса - врал, обманывал, блефовал и спасал свою шкуру бегством при первой возможности - никто кроме меня не догадывался. Если кто-то и подозревал, то помалкивал. Уже тогда не считалось хорошим тоном поливать грязью имя отважного Гарри Флэшмена.
Если вы читали первую часть моих мемуаров, вам все уже известно. Я упоминаю об этом здесь на тот случай, если пакеты окажутся разрознены; поэтому вам стоит знать: перед вами правдивая история о лишенном чести трусе, испытывающем извращенную гордость от того, что он сумел сделать карьеру в тот славный прекрасный век, хотя и был наделен множеством пороков и совершенно лишен добродетелей - впрочем, возможно именно благодаря этому.
Да, таким я был в сорок втором: высокий, стройный; любимчик лондонского общества, предмет обожания в Конной гвардии (хотя я был всего лишь капитаном); обладатель красавицы-жены. Я был по-видимости богат, вращался в лучших компаниях, мамаши кудахтали надо мной, а мужчины уважали как великолепного beau sabreur. Мир лежал предо мной словно устрица, и мне надо было быть совсем дураком, чтобы не вскрыть его своей шпагой.
О да, то были золотые деньки. Идеальное время быть героем наступает тогда, когда война окончена и остальные парни мертвы, да упокоит Господь их души, а вам остается пожинать лавры.
Даже то, что Элспет наставляет мне рога, не слишком омрачал мою радость. Глядя на ее ангельское личико, белокурые локоны и выражение идиотской наивности, вы никогда бы не подумали, что перед вами самая распутная шлюха, когда-либо рожденная женщиной. Но я не сомневался, что за месяц с момента моего возвращения домой, мои рога подросли по меньшей мере вдвое. Поначалу я злился и вынашивал месть, но у нее же водились деньги, знаете ли - благодаря треклятому шотландскому денежному мешку, ее папаше, - и вздумай я разыгрывать из себя ревнивого супруга, то мигом оказался бы на Квир-стрит без крыши над головой. Так что я помалкивал, и платил ей той же монетой, развлекаясь со шлюхами в свое удовольствие. Странная сложилась ситуация: мы оба знали, что к чему (по крайней мере, я полагал, что ей все известно, но с такой дурой как она ни в чем нельзя быть уверенным), но изображали из себя счастливую семейную пару. Причем время от времени кувыркались в постели и получали от этого удовольствие.
Но реальная жизнь текла своим чередом - оставляя в стороне респектабельное общество, я стремительно вливался в нее: бездельничал, играл, пил и распутствовал по всему городу. Эпоха отчаянных сорвиголов близилась к концу: на троне сидела королева, чьи ледяные бледные ручки - также как и лапы ее твердозадого муженька - уже протянулись к жизненной артерии нации, с ханжеским смирением перекрывая кислород добрым старым порядкам. Начиналось то, что теперь зовут викторианской эрой. Здесь ценилась респектабельность; на смену бриджам пожаловали брюки, исчезли декольте, а взгляды полагалось стыдливо опускать долу; политики стали трезветь, торговля и промышленность входили в моду, аромат ладана вытеснял перегар бренди. Эпоха коринфийцев-повес, дельцов и денди уступала место эпохе педантов, проповедников и зануд.
Но мне хотя бы выпала возможность присутствовать при кончине той эры, и я от души вносил свой вклад. Еще можно было проиграться в пух и прах в Ганновер-сквер, нализаться в стельку в «Сайдер-Селларс» или «Лестер-филдс», подцепить шлюху на Пикадилли, стянуть у полицейского ремень или шлем в Уайтхолле, а на обратном пути бить стекла и орать пьяные песни. Пока случалось, что в карты спускали целое состояние; происходили дуэли (правда я держался подальше от этого: единственная моя дуэль, в которой мне благодаря обману удалось стяжать ужасную славу, имела место за несколько лет до того, и у меня не было желания повторять этот опыт). Жизнь еще била ключом, если хотите знать. Больше такого уже не было; говорят, что в наши дни молодой король Эдвард делает все от него зависящее, чтобы понизить моральный градус нации, но я сомневаюсь, что ему достанет стиля: парень выглядит как мясник.
Как-то вечером мой приятель Спидикат - он учился со мной в Рагби, и с момента, как я сделал первый шаг к славе, так и увивался вокруг меня - намекнул, что нам стоит заглянуть в одно новое местечко в Сент-Джеймсе: полагаю, речь на самом деле шла о Майнор-клаб. «Мы можем для начала попытать счастья за игорным столом, потом наверху, со шлюхами, - заявляет он, - а потом отправиться в Креморн, поглядеть на фейерверк, и увенчать ночные похождения доброй порцией ветчины, пунша, а может и еще несколькими девчонками». Звучало заманчиво, и, выудив несколько монет у Элспет, которая собиралась на Стоур-стрит, послушать как некий мистер Уилсон поет шотландские песни (о, Боже!), мы со Спиди направились в Сент-Джеймс.
Все пошло наперекосяк с самого начала. По дороге в клуб Спиди пришла мысль залезть в один из этих новых омнибусов: он намеревался повздорить с кондуктором по поводу оплаты и вывести его из себя - кондукторы омнибусов слыли известными сквернословами, и Спиди решил, что получится жутко весело, если довести кондуктора до белого каления и понервировать пассажиров. Но кондуктор оказался Спиди не по зубам: он просто вышвырнул нас вон, не произнеся ничего более красочного чем «черт вас побери», предоставив пассажирам вдоволь потешиться на наш счет, что не добавило нам ни очков, ни хорошего настроения.
Да и клуб оказался форменным притоном - цены аховые, даже на арак и чируты, а стол для фараона кривой, как линия русской пехоты, и такой же неприступный. Это всегда так: чем приличнее публика, тем грязнее игра. Мне приходилось играть в наполеон на австралийских приисках, ставя на кон золотой песок; держать банк при игре в двадцать одно на торговом корабле в южных морях; блефовать в покер на извозчичьем дворе в Додж-сити, выложив на попону револьверы - но нигде и никогда не встречал я такого жулья, какое каждый вечер собирается в лондонском клубе.
Мы спустили несколько гиней, после чего Спиди говорит:
- Это все не слишком весело. Я знаю игру получше.
Я кивнул, и мы, подцепив в игровом зале пару девиц, потащили их наверх, чтобы сыграть в мушку на раздевание. Я положил глаз на ту, что поменьше - маленькую рыжую чертовку с ямочками на щеках. «Если я не распакую ее за дюжину партий, - сказал я себе, - то значит я утратил свой талант передергивать». Но то ли мы выпили лишнего, поскольку закупили изрядное количество арака, хоть и такого дорогого, то ли шлюшки тоже мухлевали, но в итоге я оказался раздет до исподнего, в то время как маленькая бестия сняла с себя только башмачки и перчатки.
Она покатывалась со смеху, и я начал выходить из себя, но тут на нижнем этаже поднялся невообразимый шум. Послышался топот, крики, свистки, стук и лай собак.
- Сматываемся! - раздался чей-то вопль. - Это ищейки!
- Господи! - вскричал Спиди, хватая бриджи. - Это рейд! Надо валить отсюда, Флэш!
Шлюхи в панике завизжали, но я выругался и, оттолкнув их, схватил свои вещи. Не так-то просто одеваться, когда ищейки висят у тебя на хвосте, но мне хватило ума понять, что нам не уйти далеко, если мы не будем в полной экипировке - попробуйте-ка прогуляться по Сент-Джеймсу вечером, держа штаны под мышкой!
- Бежим! - кричит Спиди. - Они сейчас придут!
- А нам что делать? - заскулила рыжая потаскуха.
- Делайте, что сочтете нужным, - говорю я, влезая в башмаки. - Приятной вам ночи, леди.
И мы со Спиди выскользнули в коридор.
Везде царил хаос. Создавалось впечатление, что в игровом зале идет всеобщая потасовка: треск ломающейся мебели, визг проституток, чей-то рык: «Именем королевы!» Спускаясь, мы видели выглядывающих из дверей комнат перепуганных шлюх и мужчин разной степени раздетости, мельтешащих в поисках дороги к бегству. Один жирный подонок, совершенно голый, молотил в дверь, истошно крича: «Люси, спрячь меня!»
Но он зря старался, и бросив на него прощальный взгляд я заметил, как толстяк пытается укрыться за софой.
В наши дни люди даже не представляют, как дьявольски суровы были законы сороковых по отношению к игорным притонам. Полицейские постоянно устраивали рейды на них, а владельцы держали сторожевых собак и дозорных на случай облавы. В большинстве заведений имелись также специальные потайные места для игорного снаряжения. Так что карты, кости и столы исчезали в один миг, и поскольку у полицейских не было права проводить обыск, то при отсутствии доказательств, что здесь шла игра, их действия трактовались как незаконное вторжение и взлом.
Очевидно, им удалось-таки накрыть «Майнор-клаб» на горячем, и если нам не удастся по-быстрому сделать ноги, нас ждет полицейский участок и скандал в газетах. Внизу заверещал свисток, шлюхи завизжали и попрятались за дверьми, послышался топот поднимающихся по лестнице ног.
- Давая сюда, - говорю я Спиди, и мы ринулись в другом направлении. Там оказалась верхняя площадка. На ней никого не было, и мы скорчились под перилами, выжидая, что будет. Они колотили в двери внизу. Кто-то подбежал к нам. Это был миловидный пухлый юноша в розовом сюртуке.
- Ах, боже мой, - простонал он, растерянно оглядываясь. - Что скажет матушка? Где же спрятаться?
- Давай сюда, - говорю я ему, быстро пораскинув мозгами, и показываю на закрытую дверь.
- Да благословит вас Господь, - говорит он. - Но как же вы?
- Мы задержим их. Ну давай же, болван.
Он исчез внутри. Я подмигнул Спиди, стянул у него с груди шейный платок и бросил его у закрытой двери. Потом мы на цыпочках прокрались в комнату на другой стороне площадки, и спрятались за дверью, которую я предусмотрительно оставил распахнутой настежь. Судя по отсутствию активности и толстому слою пыли, этот этаж явно был заброшен.
Тут появились ищейки. Увидев платок, они издали радостный клич и выволокли розового юнца наружу. Как я и рассчитывал, нашу комнату они не тронули, здраво рассудив, что никто не станет прятаться за открытой дверью. Мы стояли не шелохнувшись, пока полисмены топтались на лестничной площадке, выкрикивая команды и веля розовому юноше прикусить язык. Затем вся гурьба спустилась вниз. Там, судя по всему, полицейские строили своих пленников, причем в весьма грубых выражениях. Не так часто им удавалось провести успешную облаву, и теперь у них появился шанс отыграться сполна.
- Святой Георг, ну и лис ты, Флэши, - прошептал Спиди. - Полагаю, мы спасены.
- Побегал бы ты с мое от этих проклятых афганцев, - отвечаю я, - тоже выучил бы все, что полается знать о прятках.
Но в глубине души я тоже был доволен, что мой трюк сработал. Мы нашли слуховое окно, и на нашу удачу поблизости от нашей располагалась достаточно покатая крыша соседнего, оказавшегося пустым, дома. Мы влезли на его чердак, спустились два пролета по лестнице и через заднее окно выбрались в переулок. Пока все шло прекрасно, но Спиди пришла в голову мысль, что здорово было бы обойти дом и с безопасного расстоянию полюбоваться на то, как легавые уводят своих пленников. Я согласился, что будет весело, и мы, приведя себя в порядок, прогулочным шагом направились к концу улицы.
Что и говорить, у дверей Майнор-клаб собралась целая толпа желающих поглазеть на представление. Бобби в своих высоких шапках и ремнях оцепили подъезд, откуда арестованных препровождали в крытые кареты. Мужчины либо шли молча, понурив лицо, либо поносили полицейских на чем свет стоит; шлюхи по большей части плакали, хотя некоторые пытались брыкаться и царапаться.
Будь мы поумней, то держались бы на расстоянии, но стало темнеть, и мы подошли поближе. Мы пробрались к краю толпы, и надо же было случиться, что как раз в этот момент вывели того юнца в розовом сюртуке, хнычущего и бледного. Спиди рассмешил его несчастный вид, и повернувшись ко мне, он пропел:
- Слушай, Флэши, что же скажет мама?
Юнец, видно, услышал; он обернулся и заметил нас. Взвизгнув, эта презренная шавка указала на нас:
- Они тоже были там! Эти двое - они тоже прятались!
Если бы мы не дрогнули, никто бы ничего не доказал, но инстинкт бегства укоренился во мне слишком глубоко: не успели бобби повернуться к нам, я уже мчался как заяц. Увидев, что мы бежим, они бросились в погоню. У нас получилась неплохая фора, но недостаточная, чтобы успеть скрыться из глаз, нырнув за угол или в подворотню; Сент-Джеймс - чертовски плохой район, чтобы бегать от полиции: улицы слишком широкие, и нет укромных переулков.
Поначалу нас разделяло ярдов пятьдесят, но потом они начали приближаться - особенно двое, размахивающие дубинками и приказывающие нам остановиться. Я почувствовал, что начинаю хромать. Мускулы сломанной при Джелалабаде ноги еще не совсем восстановились, каждый шаг отдавался болью в бедре.
Спиди это заметил и замедлил бег.
- Эгей, Флэш! Ты что, отбегался?
- Нога, - говорю я. - Больше не выдержу.
Он бросил взгляд за спину. Вопреки плохой характеристике, которую дает ему Хьюз в «Школьных годах Тома Брауна», Спидикат был храбрым, как терьер, и готовым в любой миг ввязаться в драку - совсем не то, что я.
- Понятно, - говорит он. - Тогда к дьяволу все. Давай остановимся и покончим с ними. Их только двое… хотя нет, проклятье, там позади еще. Покажем все, на что мы способны, старина.
- Без толку, - прохрипел я. - Я не в состоянии драться.
- Предоставь это мне, - кричит он. - Я задержу их пока ты не скроешься. Да не стой тут, парень: разве ты не понимаешь, что не к лицу герою Афганистана оказаться в кутузке? Жуткий скандал. Не беспокойся обо мне. Ну, идите сюда, ублюдки в синих мундирах!
Он развернулся посреди дороги, обзывая их и приглашая подойти ближе.
Я не колебался. Если найдется такой осел, что готов принести себя в жертву ради Флэши - значит сам виноват, пусть получает по полной. Оглянувшись, я увидел, как он остановил одного из бобби ударом прямой левой и сцепился со вторым. Потом я свернул за угол, ковыляя со всей скоростью, которую позволяла больная нога. Я добежал до конца улицы, пересек площадь; бобби еще не показались. Я обогнул посаженный в ее центре садик и тут нога буквально подломилась.
Привалившись к изгороди, я отдыхал, судорожно хватая воздух. Издалека до меня долетали боевые кличи, которые все еще издавал Спиди. Где-то неподалеку послышался топот. Оглядевшись в поисках убежища, я увидел пару экипажей, стоящих у дома, выходящего на огороженный садик. До них было недалеко, а оба возницы сидели в первом из экипажей, обсуждая лошадей. Меня они не видели; если мне удастся доковылять до второго и забраться в него, ищейки останутся с носом.
Хромать бесшумно не так и просто, но мне удалось незамеченным добраться до экипажа, открыть дверь и залезть внутрь. Я скорчился, чтобы меня было не видно, и затаив дыхание, стал прислушиваясь к звукам погони. Несколько минут все было тихо. «Потеряли след», - подумал я, и тут услышал новый звук. От двери одного из домов послышались женский и мужской голоса. Раздался смех, пожелания доброй ночи, цоканье шагов по мостовой и скрип подножки. У меня перехватило дыхание, а сердце бешено забилось; дверь экипажа распахнулась, стало светло, и я осознал, что смотрю на лицо одной из самых красивых девушек, которых мне доводилось встречать.
Нет, самой красивой. Когда я оглядываюсь назад и вспоминаю женщин, которых знавал: блондинок и брюнеток, худеньких и полных, смуглых и белолицых - их сотни, сотни… - я не могу найти ни одной, что могла бы сравниться с ней. Одну ногу она поставила на подножку, руки, придерживающие юбку из алого сатина, были отведены назад, открывая взору белоснежную грудь, на которой сверкало колье из бриллиантов, соперничающих своей роскошью с ниткой жемчуга в ее иссиня-черных волосах. Большие темные глаза уставились на меня, а губы, не слишком большие, но полные и алые, приоткрылись в удивленном вздохе.
- Господи боже! Мужчина! Какого черта вы тут делаете, сэр?
Должен вам признаться, такого рода приветствие не часто можно было услышать из уст леди в дни молодой королевы Виктории. Любая другая завизжала бы и рухнула в обморок. Подумав, я решил, что в данной ситуации лучше всего сказать правду.
- Я прячусь.
- Это-то я вижу, - говорит она. В голосе ее слышались нотки приятного ирландского акцента. - Но от кого? И почему в моем экипаже, не потрудитесь объяснить?
Я не успел ответить, поскольку из-под ее локтя появилось лицо мужчины. При виде меня он выругался по-иностранному, и подался вперед, словно желая защитить даму.
- Умоляю, я не причиню вреда, - торопливо заверил я. - За мной гнались… полиция… нет, нет, я не преступник, честное слово. Я находился в клубе, когда туда нагрянула облава.
Мужчина по-прежнему не сводил с меня глаз, зато женщина приоткрыла ротик в очаровательной улыбке, и рассмеялась, откинув голову. Я улыбнулся самой заискивающей улыбкой, какую смог изобразить, но мое обаяние произвело на ее спутника не больший эффект, чем если бы я был Квазимодо.
- Убирайся отсюда немедленно! - отрезал он ледяным тоном. - Немедленно. Слышишь?
Я сразу же почувствовал к нему крайнее нерасположение. И не только из-за его манер или выражений, но даже из-за облика. Он был высок, примерно с меня ростом, узок в бедрах и широк в плечах, и при этом чертовски привлекателен. У него были серые глаза и одно из тех четко очерченных лиц в обрамлении русых волос, при виде которого вспоминаешь про моральный облик скандинавских богов - в любом случае, он был слишком правильным, чтобы находиться в компании с такой жгучей красоткой.
Я попытался было что-то сказать, но он снова рявкнул на меня. И тут на помощь мне пришла женщина.
- Ах, оставь его, Отто, - говорит она. - Разве ты не видишь, что это джентльмен?
Я собирался сердечно поблагодарить ее, как вдруг на мостовой послышались тяжелые шаги и мрачный голос спросил, не видели ли здесь джентльмена, пробегающего через площадь. Ищейки снова напали на след, и на этот раз загнали меня в угол.
Но не успел я даже рта раскрыть или пошевелиться, как леди уселась в экипаж и прошептала:
- Вставай с пола! Ну же, болван!
Я подчинился, несмотря на боль в ноге, и плюхнулся рядом с ней на сиденье. Тут ее компаньон, лопни его глаза, и говорит:
- Вот тот человек, констебль. Арестуйте его.
Сержант просунул голову в дверь, оглядел нас и в сомнении спрашивает русоволосого:
- Этот джентльмен, сэр?
- Конечно, кто же еще?
- Ну… - бобби пришел в замешательство, видя, что я сижу важный, как король. - Вы уверены, сэр?
Блондин издал еще одно чужеземное проклятие, и сказал сержанту, что уверен, обозвав его дураком.
- Ах, Отто, прекрати, - говорит вдруг леди. - Сержант, это и вправду слишком жестоко с его стороны. Он разыгрывает вас. Этот джентльмен с нами.
- Розанна! - блондин вышел из себя. - Что ты задумала? Сержант, я…
- Не валяй дурака, Отто, - говорю я, входя в роль, и вспыхиваю от радости, чувствуя как леди сжала мою ладонь. - Залезай к нам и поедем домой. Я устал.
Иностранец одарил меня разъяренным взором; между ним и сержантом разразилась ожесточенная перебранка, доставлявшая леди Розанне невероятное удовольствие. Подошли кучер и другой констебль. Тут сержант, весь спор хмуро косившийся на меня, снова просовывает голову в экипаж и говорит:
- Постойте-ка. Я вроде как вас знаю. Вы не капитан Флэшмен, а?
Я кивнул. Он выругался и стукнул кулаком по двери.
- Герой Джулолабада! - заорал полисмен.
Я скромно улыбнулся мисс Розанне, глядевшей на меня удивленными глазами.
- Защитник форта Пайпера! - продолжает сержант.
- Ну да, да, - говорю я. - Все в порядке, сержант.
- Гектор Афганистана! - не успокаивался сержант, явно не чуравшийся прессы. - Проклятье! Вот это да!
Он весь расцвел в улыбке, что совсем не понравилось моему обвинителю, который злобно требовал моего ареста.
- Он беглец, - настаивал Отто. - Он забрался в наш экипаж без разрешения.
- Да заберись он без разрешения хоть в Букингемский дворец, я бы пальцем не шевельнул, - говорит сержант, поворачиваясь ко мне. - Капрал Вебстер, сэр, Третий гвардейский полк. Был под началом майора Макдональда при Угумоне, сэр.
- Для меня честь познакомиться с вами, сержант, - говорю я, пожимая ему руку.
- Это для меня честь, сэр, ей-богу. Но довольно, пора покончить с этим. - Он повернулся к блондину. - Вы ведь не англичанин, а?
- Я прусский офицер, - говорит Отто, - и я требую…
- А капитан Флэшмен - английский офицер, так что вы не можете ничего требовать, - говорит сержант. - И все, не стоит нарываться. - Он козырнул, и подмигнул мне. - Доброй вам ночи, сэр. И вам, мэм.
Мне показалось, немца хватит апоплексический удар, таким разъяренным он выглядел, и настроение его вовсе не улучшилось, когда раздался безжалостный смех Розанны. Он с минуту стоял, глядя на нее и кусая губы, потом она овладела собой и говорит:
- Ну хватит, Отто, залезай в экипаж. Ох, не могу… - она расхохоталась снова.
- Я счастлив, что повеселил тебя, - говорит он. - Ты выставила меня дураком, ты только этим и занимаешься сегодня вечером. - Вид у него был чертовски злой. - Ну хорошо, мадам, не исключено, что вы еще пожалеете об этом.
- Не надо дуться, Отто, это всего лишь шутка. Залезай и…
- Я бы предпочел лучшую компанию, - продолжает он. - Я имею в виду настоящих леди. - И отсалютовав шляпой, он отошел от двери экипажа.
- Ну так черт с тобой! - крикнула она, внезапно приходя в ярость. - Кучер, гони!
И надо же тут мне было раскрыть рот! Перегнувшись через нее, я крикнул:
- И как ты смеешь так обращаться с леди, ты, грязный иностранный пес!
Уверен, промолчи я тогда, он бы забыл про меня, поскольку весь его гнев сосредоточился на ней. Но теперь он обратил свои ледяные глаза на меня, и принялся сверлить меня ими. На мгновение я почувствовал страх - в лице этого человека читалась смертельная угроза.
- Я тебя запомню, - пообещал он. И тут я, к своему изумлению, заметил в его глазах отблеск любопытства, и немец подошел на шаг ближе. Любопытство исчезло; он запоминал меня, и одновременно ненавидел.
- Я тебя запомню, - снова сказал он. Экипаж тронулся, оставив его стоять у обочины.

Несмотря на мгновенный приступ страха, который он пробудил во мне, я плевать хотел на его угрозы: опасность миновала, я овладел собой, а все мое внимание поглощал несравненной красоты загадка, сидевшая рядом. У меня появилась возможность оценить ее профиль: широкая бровь, волосы цвета воронова крыла, маленький, но при том слегка изогнутый нос, пышные губки сердечком, твердый аккуратный подбородок, и дерзко выпирающие из-под алого сатина белые груди.
Аромат ее духов, бросаемые искоса взгляды и звуки хрипловатого, чувственного голоса - все влекло к ней. Любой скажет вам: оставьте Гарри Флэшмена наедине с такой женщиной, и неизбежно происходит одно из двух - либо звучат вопли и пощечины, либо леди капитулирует. Иногда и то и другое. Я с первого взгляда понял, что в данном случае воплей и пощечин не будет, и оказался прав. Когда я поцеловал ее, прошло не более секунды, чем ее губы раскрылись в ответ. Я тут же намекнул на свою больную ногу, заметив, что нежные женские прикосновения способны умерить боль в мышцах. Она с игривой улыбкой согласилась, а свободной рукой с удивительным искусством отражала все мои домогательства до тех пор, пока мы не добрались до ее дома, находившегося где-то в Челси.
К этому моменту я находился уже на такой стадии возбуждения, что едва мог удержать руки в покое, пока она отпускала служанку и провожала меня в салон, весело щебеча о том и о сем, и действуя со спокойствием опытной шлюхи. Едва закрылась дверь, я положил этому конец, стиснув ее груди и препроводив даму на кушетку. Ее реакция была неописуемой: она обхватила меня руками и ногами, вонзив мне в спину свои ноготки. Ее яростный способ заниматься любовью вызывал почти что ужас: мне приходилось встречать страстных женщин, и немало, но мисс Розанна скорее напоминала дикое животное.
Второй раз, уже ночью, получился еще более горячим, чем первый. Теперь мы оказались в постели, и на мне не было одежды, способной защитить от укусов и царапин; я протестовал, но это было все равно что говорить с сумасшедшей. Она даже начала колотить меня чем-то тяжелым и твердым - видимо, расческой - и к моменту, когда ее стоны и дерганье прекратились, мне показалось, что я совокуплялся с мотком колючей проволоки. Я был избит, исцарапан, изранен и искусан от головы до пят.
В промежутках же она была совершенно другой: веселой, остроумной, и мало кто мог бы сравниться с ее очаровательным голосом и манерами. Выяснилось, что я имею дело с Мэри Элизабет Розанной Джеймс - вот так, не меньше, - женой одного офицера, так кстати отсутствующего в городе по делам гарнизонной службы. Подобно мне, она лишь недавно вернулась из Индии, где он служил. Жизнь в Лондоне казалась ей смертельной тоской - все ее знакомые скучные снобы, нет и намека на тот размах, к которому она привыкла. Ей хотелось попасть обратно в Индию, или хотя бы чем-нибудь поразвлечься. Вот почему мое появление в экипаже было воспринято столь благосклонно: ей пришлось коротать невыносимо унылый вечер среди друзей мужа в сопровождении немца Отто, которого она нашла редкостным занудой.
- Одного взгляда на человека, который делает вид, что в нем есть… ну, искорка, что ли - для меня было достаточно, - говорит она. - Дорогой, я был не выдала тебя полиции, будь ты хоть убийцей. А еще это был шанс сбить спесь с этого прусского осла: можешь ты представить, что у человека, имеющего столь шикарную внешность, в жилах течет ледяной уксус?
- Кто он такой?
- Отто? А, один из немецких офицеров, совершающих турне по загранице. Иногда мне кажется, что в нем сидит какой-то бес, только хорошо прячется: Отто ведет себя так безупречно, потому что, как и все иностранцы, желает произвести на англичан впечатление. Сегодня, в надежде вдохнуть хоть искорку жизни в это собрание педантов, я предложила им показать испанский танец - так тебе показалось бы, что я ляпнула нечто неприличное. Они даже не сказали: «Ах, дорогая!». Просто склонили головы на бок, как делают эти английский дамы, желая показать, что им дурно.
И она наклонила головку, изогнувшись на кровати, словно нагая нимфа.
- Но в глазах Отто я заметила блеск, хоть и на мгновение. Сдается мне, что со своими немецкими девицами у себя в Шенхаузене или как он там называется, парень вовсе не так застенчив.
Я подумал, что для Отто это слишком, что и высказал.
- Ах, так ты ревнуешь? - говорит она, дразня меня высунутым язычком. - Ты нажил себе смертельного врага, дорогой. Или прославленный капитан Флэшмен не боится врагов?
- Мне наплевать на всех: немцев, французов, ниггеров, - отвечаю я. - А про твоего Отто я и думать забыл.
- Напрасно, - насмешливо говорит она. - Поскольку придет день, и он станет большим человеком - он сам мне сказал. «Я избран», - говорит. «Для чего?» - спрашиваю я. «Чтобы править». В ответ я ему сказала, что у меня тоже есть амбиции: жить как мне угодно, любить кого мне угодно, и никогда не стареть. Не удивлюсь, если это никогда не приходило ему в голову. Он заявил, что я легкомысленна, и ничего не добьюсь. «Только сильным, - говорит, - подвластно достигать цели». На что я ответила, что у меня есть гораздо лучший девиз.
- И какой же? - спрашиваю я, пытаясь дотянуться до нее. Но она перехватила мои руки, вид у нее был немного странный.
- Не падать духом, и тасовать колоду, - отвечает она.
- И впрямь, девиз гораздо лучше чем у него, - отозвался я, и завалил ее на себя. - А вот я гораздо более велик чем он.
- Так докажи это снова, - говорит Розанна и кусает меня за подбородок.
И я доказал, хоть и ценой новых царапин и ушибов.
Таково было начало нашей связи. И какой бы неистовой и страстной она не была, ей не суждено было продлиться долго. Прежде всего, Розанна оказалась столь требовательной любовницей, что меня могло не хватить надолго, а что до нее как до развлечения, то ее вряд ли можно было отнести к разряду тех, что мне по нраву. Она была слишком властной, мне же нравятся женщины мягкие, понимающие, что именно мое удовольствие важнее всего. Розанна - дело другое, именно она использовала мужчин. Это было все равно, что быть поедаемым заживо, и не дай Бог не подчиниться ее приказу. Все должно исполняться по ее воле, и меня это утомляло.
Окончательно я потерял терпение примерно через неделю после первой нашей встречи. Мы провели бурную ночь, но когда я хотел уже заснуть, ей взбрело в голову поболтать со мной - а даже хрипловатый ирландский говор может осточертеть, если его наслушаться сверх меры. Видя мое равнодушие, она вдруг закричала «На караул!» - таков был ее военный клич перед началом любовных игр, и снова набросилась на меня.
- Во имя неба! - возопил я. - Отстань. Я устал.
- От меня нельзя устать, - возражает она, и начинает меня тормошить.
Но я отвернулся и предложил оставить меня в покое. Некоторое время она настаивала, потом затихла. И вдруг в один миг превратилась в настоящую фурию: прежде чем я успел сообразить, она набросилась на меня как дикая кошка, урча и царапаясь.
Ну, мне и раньше приходилось иметь дело с разъяренными женщинами, но с такой - никогда. Она вызывала ужас - прекрасная, нагая дикарка. Она крушила все, что попадало под руку, обзывала меня самыми обидными прозвищами, и ей удалось - охотно признаю - запугать меня до такой степени, что я схватил в охапку одежду и обратился в бегство.
- Трус и ублюдок! - вот последнее, что я запомнил, и звон ночного горшка, разбившегося о дверь, которую я едва успел захлопнуть. Пригрозив ей в ответ из коридора, куда она выскочила, белая от гнева и с бутылкой в руке, я решил долее не задерживаться. Так или иначе, у меня был больший опыт одевания на ходу, чем у большинства прочих, но на этот раз я не стал заморачиваться, пока не оказался вне пределов досягаемости, за порогом дома. 

 

©Размещено с разрешения издательства "Вече".

 

Гостевая книга сайтаЭлектронная почта | Полезные ссылки